Эразм Роттердамский

ЭЛЕГИЯ О СОПОСТАВЛЕНИИ ГОРЯ И РАДОСТИ

Пусть удалятся с небес и ненастье, и мрачные тучи,
Пусть и в наших сердцах канут тревога и боль.
Пусть перестанет вздымать ветер Африк волны морские,
Пусть и в наших сердцах канут тревога и боль.
Пусть густолистные кроны Борей колебать перестанет,
Пусть и в наших сердцах канут тревога и боль.
Канут тревога и боль, пусть новые радости встанут,
Скорбь и отмщенье уйдут; боль и тревога вдали.
Боль и тревога вдали, что привыкли зеленую юность
Ранее срока пятнать складками старых морщин.
Также до срока она приближает тяжкую старость, Сладкие дни обрывать тоже привыкла она.
Силы она же крадет и мозг у костей пожирает,
А на лице от нее рушится, гибнет краса.
Худшее это безумье из сердца и чувства уносит,
И похищает талант это сквернейшее зло.
Пусть же к стигийским волнам далеко оно сгинет, далёко,
В Тартаров хаос пускай канут тревога и боль.
Пусть же радость настанет, что юности красной пристала,
Нет без нее красоты, нет без нее доброты.
Телу опора, она отдаляет прискорбную дряхлость,
Делает дольше она полные радости дни.
С радостью выше краса и лицо вместе с нею яснее,
С радостью вместе и ум также бывает светлей.

ЖАЛОБА НА БОЛЬ

Хоть не торчат у меня на темени белом седины,
Иль не блестит еще лоб, осиротев без волос,
Зренья в глазах острота еще не слабеет с годами,
Черный не падает зуб из неопрятного рта,
И не топорщатся руки мои щетиной колючей, Кожа еще не висит дрябло на теле сухом, —
Словом, хотя никаких не видать еще старости знаков, —
Чувствую: некую скорбь рок мой готовит и бог.
Юному определили они стариковские беды,
Чтоб, не успев постареть, стал я уже стариком.
Так, молодому виски сединой осыпая печальной,
Вместе забота и боль опередили свой день.

ЛЮБОВНАЯ ОДА

Горе мне, разве кого тот мальчик спалил стрелоносный
Безжалостнее пламенем?
Солнце заходит и тени уж поздние вечер наводит,
Сон людям доставляющий.
Но мое сердце в огне, который не знает покоя,
И сна любовь не ведает.
Вот уже множество дней и ночей в свой черед миновало,
Пройдя тенями черными,
Но моя печень сухая под самою грудью усталой
Недужным дышит пламенем,
Я же, глупец, полагая, что все от любови смягчится,
Твоим безвольно делаюсь.
И побежденной главой отупело суюсь в недоуздок.
Каких не дал молений я?
Этих стенаний моих луна молчаливый свидетель
И всех созвездий хоровод.
Мне ведь известно, какими мою и твою оросил бы
Я грудь тогда рыданьями?
Тщетно, ты более глух, чем морские утесы, а также
Скалы любой бесчувственней,
И не смягчают тебя ни мольба, ни влюбленного слезы, —
Тебе приятна боль моя.
Ты еще горе познаешь, Меналк, — я мужества полон!
Ведь если сила есть во мне,
Пусть ты Венеры самой, самого Ганимеда сильнее,
Пусть дышишь весь бальзамами,
Пусть ты настолько цветущ, как весною мы раннею видим Цветы красны пунийские,
Или тот цвет, говорят, на картинах что был Апеллеса,
Тела живописующий,
Шею, однако, твою еще я подставлю оковам,
Сверх ожиданья тягостным:
Мучиться, будешь, увидев любовь укрощенную слишком
И сердце слишком трезвое;
Плакать станешь о том, как твой изменился Аминта,
А я скажу: а мне-то что?!

К СВОЕМУ ДРУГУ

Не всегда лик небес тучами скрыт от нас,
Что громадой сырой гонит противный ветр
И, струясь не всегда с неба сурового,
Землю тяжкий терзает дождь.
Не всегда воздымать Африк, шумя, готов
Море, что взмятено бурными волнами,
И не вечно гудит лес сотрясаемый
Аквилоном безудержным.
Не всегда кроет снег поле бесплодное
И холодные льды держат не целый год
Реки, или грустит роща, лишенная
Всех зеленых своих кудрей.
Прочь уходит зима, и цветоносная
Наступает весна, после Борея вновь
Рощам вид их былой, рекам привычный ток
Снова отдан скиталицам.
После ужаса тьмы снова любезный свет
Феб приносит с собой, и в небесах теперь
Смена ночи и дня попеременная По закону извечному.
Звезды, море и твердь мерою равною
(Чтобы отдых им дать в чередовании)
Бог, природа сама мерит провидица,
Облегчая покоем труд.
Вот уж злоба меня, боль и страдания
Сил лишают, от зол нет и покоя мне.
Нет, увы, никакой меры у судеб злых —
Беды множатся бедами.
Что за тяжкий такой, сам я не знаю, грех
Против воли богов вышних содеян мной
Прежде, чтобы за то Стиксову казнь терпеть
Или мальчика этого?
После тысячу раз темный вернется день,
Будет множество зим, и на полях кругом,
Что так жаждут тепла, снова холодные
Нападут и сойдут снега.
Не смягчится забот бремя со временем
И не сгинет в уме горечь тревожная,
Даже слезы щадить все не научатся
Очи, ими набухшие.
Я погиб, если ты, лучший из юношей,
О надежда, души ты половина всей,
О лекарство мое в тяжких страданиях,
Не придешь мне помочь. Прощай.

О ПРЕВРАТНОСТИ ВРЕМЕНИ. К ДРУГУ

Видишь, как рощи слагают с себя густое убранство,
Как и лоза, и трава зелени уж лишены,
Как от фиалок сухих убегает цветов их багрянец,
Розовых нет лепестков — шип оголенный торчит.
Видишь, нагие поля лежат без зеленых побегов, —
Прежде Венера, щедра, их одевала в цветы.
Вместо приятных Зефиров ты слышишь рев Аквилона,
Слышишь неистовый вой Нота, носителя бурь;
Кроткое солнце на небе привычной не ластится лаской,
Но нависает, клонясь, к волнам твоим, Океан,
Где с наступлением стужи уходит тепло, расточаясь;
Лишь убывает весна, холод жестокий грядет.
Так же и возраста цвет, так, о друг мой, и сладкая юность
Вянет, увы, и спешит невозвратимой стопой.
Гибнет краса, погибают телесные силы живые,
И одаренности вмиг мощь исчезавши пыл;
Рушится жизни пора, что страданий, исполнена всяких,
Вслед торопливо бредет старость согбенная к нам.
Русые кудри, красавец, осыплет она сединою,
Горькая, избороздить рада морщинами лик.
И белоснежность лица она бледностью гнусной покроет,
Роза нисходит, увы, с некогда розовых щек.
Радости жизни уйдут: никогда уже им не вернуться,
Быстро в наследство свое вступят страданье и смерть.
Значит, пока позволяют года и жестокая Парка,
В светлых пременах пока радостно юность цветет,
Да не упустим ее, чтоб напрасно не канула в вечность:
Будем, друг мой, ловить первые, лучшие дни.

МАГИСТРУ ЭНГЕЛЬБЕРТУ ЛЕЙДЕНСКОМУ

Тихими сколько ночами на небе огней золотится
Звездных, и сколько волна капель вмещает в себя,
Сколько и нивы Цереры златой, и Вакха бокалы,
Сколько зеленой травы в поле бывает весной,
Столько же благ величайщих, поэт божественный, Муза -
Наша для жизни твоей страстно желает тебе.
Вечно болтлива, молва, широко средь народов разлившись,
Не позволяет не знать ни одному о тебе.
Ты, хоть на месте своем пребываешь всегда неизменно, —
В мире огромном паришь, поднятый, этой молвой.
Сделала эта молва, что и я тебя знаю, конечно,
Хоть и лица твоего я не видал никогда.
И когда эта молва до меня достигла недавно,
Вестница славы твоей, как и талантов твоих, —
Превознесла она мужа, и редкостной чести, и музам
Милого, и вознесла к звездам небесным его.
Но и великая слава, такого достойная мужа,
Все же сама по себе меньше достоинств твоих.
Ибо (чтоб ныне вполне я поверил речам ненадежным),
Впившись, глаза мои все строки впитали твои.
В них для униженной Музы великая светит надежда,
Эта надежда, о стыд, в мире поникла без сил.
Так, я молю, проложи, о муж наилучший, тропинку,
Пусть это рвенье в тебе множится день ото дня.
Пусть же невежество сгинет, поэзии ж дар благодатный
Пусть под главенством твоим к звездам главу вознесет.
Будь же здоров, и пусть боги дадут тебе вечные годы,
Пусть же и Парка тебе дарит бессмертные дни.

ЭПИТАФИЯ БЕРТЕ ДЕ ГЕИН

Обрати взор сюда ты, о путник,
Прочитай эпитафию нашу;
Холм, который ты зришь пред собою,
Ты стопою дави нетяжелой.
Он скрывает блаженные кости
Берты, лет бесконечных достойной.
Век ее воспрославит грядущий
И до звезд вознесет в песнопеньях,
Пока будет земля плодоносной,
Пока светлое небо — в созвездьях,
Пока солнце наш мир озаряет,
Пока Феба росистая — полночь.
Ведь ее пережив, ни в едином
Опустелого мира пределе
Так никто доброту не любила,
Не была в справедливости тверже.
Всем была она матерью нежной,
Кто свирепостью лютого Орка
Был лишен среди горестных судеб
И любови родных и опоры.
Всем была и кормилицей также,
Притесненным жестокой нуждою,
Для страдальцев — надеждой единой,
Для больных — возвращением к жизни.
Пусть могильным холмом невысоким
Скрыты эти, лишенные света
Лишь недавно, бескровные кости;
Но когда-нибудь время настанет,
Когда чувство живое, увидя
Обиталище прежнее снова,
Воскрешенным из праха могилы,
Вместе с ним к небесам вознесется.

КНИЖКА ГОВОРИТ

Мне безразлична хула иль хвала легкомысленной черни,
Славно, коль ты по душе мудрым мужам иль благим.
Буду и больше в надежде, коль то и другое удастся:
Если понравлюсь тому, чтит кто Христа,— хорошо.
Ведь для меня Аполлон — единый даритель таланта,
Тайные речи его — это и мой Геликон.

ПЕСНЬ О ЧУДОВИЩНЫХ ЯВЛЕНИЯХ, БЫВШИХ ПРИ КОНЧИНЕ ХРИСТА

Что за Дерзостный вихрь и величайший столь
Нежданно трепет все потряс?
Страх немалый наш ум полнит тревогою
И бледность заливает лик.
Феб едва лишь достиг неба срединного,
Девятый проходя предел,
И мрачнее ночей зимних уж черная
Закрыла звезды пелена.
Задрожала земля в вихре чудовищном
И скалы сами рушатся.
Виснет тяжким горбом неба громадина
И книзу вся склоняется.
И откуда такой ночи невиданной
Свалился ужас на землю?
Не погибла бы лишь в страхе природа, коль
Законы все нарушены,
Лишь громаду бы всю не уничтожили,
Распавшись, связи вещные;
Лишь бы мрак не сгубил неба сияние,
Земные руша крепости.
Не окутал бы все черною теменью
И не нарушил смену дня,
Мрачный Тартар не слил все сотворенное
С лишенным формы сумраком.
Коль в темнице своей тени умерших день
Теперь земной увидели б,
Ни остатка, поверь, этой махины всей
День не увидит завтрашний.
Грех такой воспрети, о высочайший бог,
Создатель неба вышнего.
Всепобедная пусть доблесть спасет сей труд,
Его десницей созданный.
Что же хуже еще в бедах таких себе
Смятенный ум предчувствует?
Вот, уж сбившись с пути, ряд непостижный звезд
Ночь эту раньше требует.
Став виновницей вдруг, Феба негаданно
Собой закрыла братнин свет.
Так сюда же, сюда, сколько есть в Греции,
В стране Халдеев сколько есть
Тех, кто неба круги разные смог постичь,
Звезд ход и возвращение,
И тот месячный путь, коим идет луна, —
Предстаньте же, не мешкайте.
Осветите эфир и научите, как
Какие звезды кружатся,
Покажите исток ночи неведомой,
Коль он постигнут может быть.
Горе людям земли, рыбам и зверям, — всем,
Кто этим небом заперты,
Горе, горе вдвойне злобный готовит рок
Своей жестокой волею.
Вскоре сгибнет земля, тяжестью сдавлена
Небес, что сверху рушатся.
Ночь и ужас вдвоем лишь одного хотят.
Века кричат, погибельны.
И, распавшись, звенят скрепы исконные,
Какими все стянул сам Бог.
И луна,— широка,— не закрывает дня,
Замедлив светоч солнечный,
Кто, уж ныне полна, теням неведомым
Свет изливает розовый.
Слушай! гулом каким сонм огласился весь,
Какой в толпе великий страх?
Трепет мощный какой беглых объял толпу?
И что за страх у гибнущих?
О невидящий гнев, ярость бесстыдная!
О ты, народа страшный грех!
Вот неверная чернь, бога дерзнув сгубить,
Горит слепою яростью:
Кто и небо, и твердь создал, кто — море,— все
Своей рукой могучею,
Тот, к кресту пригвожден телом истерзанным,
Белеет смертной бледностью.
Жизнь убийство снесла, мертвая уж сама!
Зашло то солнце правое.
И не все ли скорбит, новый увидя грех,
Толпою злой содеянный,
И творцу своему Богу сочувствует,
Отца уже лишенное?
Оттого, оттого небу день пагубный
Внезапно полный мрак принес.
И, зажата с краев, оцепенела вдруг
Орбита Феба зоркого.
Свет свой скрыла она тучею черною,
Чтоб тех не зреть погибелей.
И земля, не снеся тяжкого бремени,
Дрожит до самых недр своих;
Ах, как все, что ни есть в царстве безжизненном,
Все за царем пошло своим.
Но что б ни было то, то не касается
Всех, о Христе стенающих.
Он отнюдь не пришел, чтобы разрушить все, —
Но укрепить ослабшее.
Ждет отмщенье судьи, племя слепых, тебя,
Кто и скалы бесчувственней:
Содрогнулся сам Феб, это покрывший зло.
Твердь ощутила хладная,
Ты же, племя слепых, нагло не ведаешь,
Какого бога губишь ты.

К ЛЕСБИЮ, ТЕМА О ДЕНЬГАХ

Коль достигнуть чего желаешь, Лесбий,
Нет нужды находить тебе патронов,
Если твой кошелек раздут от денег.
Нет патрона, чтоб был он денег лучше.
Если ж нет у тебя такой опоры,
То напрасно, поверь мне, друг мой Лесбий,
Цицерон защищал тебя бы самый.
Ничего убедить быстрей не может,
Ничего кошелька быстрей благого.
С ним, кем хочешь ты быть, тем будешь тотчас:
Знатен, красноречив, красив ты будешь,
Будешь непобедим, любим и мудр ты.
С кошельком консул ты и император;
Хочешь, сделает он тебя и богом,
Равным Зевсу. Когда ж кошель набитый
Тяжелить перестанут деньги, — снова
Тем же станешь, кем был ты прежде, Лесбий.
Так любезен своим друзьям ты будешь,
Как, считаю я, к ним приходит первый
Воздержания день: ведь им приятна
Лишь бутыль до краев да кухни запах.
Так, лишь только иметь не станешь, Лесбий,
Ты шкатулки,— и вот не мил ты: денег
Не даешь, и тебя не любят больше.

ЭПИТАФИЯ ЯНУ ВАН ОКЕГЕМУ, ВЕЛИЧАЙШЕМУ МУЗЫКАНТУ

Так неужели умолк
Тот глас, славнейший некогда,
Глас Окегема златой?
Так музыки угасла честь?
Ну говори, говори
На струнах скорбных, Аполлон,
И Каллиопа сама,
Одета в траур, с сестрами
Слезы священные лей.
Скорбите, страстность милую
Музыки взял он с собой.
И мужа восхвалите вы:
Да, Аполлоновых чар
Он был священным Фениксом.
Злая, что делаешь, смерть?
Умолкнул голос — золото,
Золото — голос того,
Кто скалы вел бы пением:
Гибкий, искусный напев,
Не раз в прозрачной ясности
В храме взносившийся ввысь,
Ко слуху небожителей,
И земнородным мужам
Сердца глубоко трогавший.
Злая, что делаешь, смерть?
Как здесь к нему пристрастна ты.
Кто беспристрастна ко всем!
Ты без разбора многажды
Дело губила людей;
Но божье дело музыка, —
Что же ты богу вредишь?

РОБЕРТУ ГАГУИНУ. ПЕСНЬ О СВОЕЙ УЧАСТИ

Дивлюсь, какие звезды мне
При рожденье моем мрачный струили свет,
Моя отрада, Гагуин.
Ведь по праву же всем, что совершаю я,
Созвездья правят вышние;
В первый раз на меня, лишь я увидел свет,
Средь жалоб писка детского
Красноватой звездой грозный Юпитер сам
Взглянул и, неприязненна,
Смех Венера-звезда блеском излила мне.
Меркурий лишь стремительный,
Издалека сверкнув среди блестящих звезд,
Благой, дары навеял мне;
Но завидуя мне, старец с косой, и тот,
Вулкану кто соперник был,
Их лишили меня — хладный и пламенный.
Иль земнородных жребием
Три богини тройной волей командуют?
Досталась мне тягчайшая
Жизни нить. Из богинь, верим, крылатая
Всем на земле ворочает.
На погибель свою, бедный, конечно, я
Поклялся сокрушить ее,
Поликрата себе долю счастливого
И Суллы, дерзкий, не молю.
Сам Арпинский не раз, и незаслуженно,
Судьбу свою клял консул тот,
Ту, что столько удач, столько приятного
Злом мелочным испортила.
Тот же — сущий мужлан, дела не знающий,
Борьбы с превратной жизнию,
На непрочность даров сетует кто судьбы.
Того счастливым я зову,
Кто умеет смягчить бед настоящих зло
И помнит благо прошлое,
Верит кто, что придет снова, что минуло.
Меня ж от груди матери
Рока тяжкого ход и беспощадного,
Не преставая, мучает.
Я бы счел — на меня ларчик обрушился
Весь Прометея дерзкого
И все мрачное то, тяжкое все, что есть
В жилище черном Тартара.
Что, увы мне, за бог, малым завидуя
Певцам, какой-то гений злой,
Иль Юнона, ко всем музам враждебная,
Все бьет по голове моей?
О, рожден для судьбы более радостной
Гагуин, ты мне дважды честь,
Коль не презришь теперь скромного друга ты,
Не весь несчастным буду я
И не сдастся душа тягостным бедствиям.

ПЕСНЬ-ИМПРОВИЗАЦИЯ

Что тебе было угодно излить красноречья источник
Здесь, восхваляя меня,
Скелтон, поэт, заслуживший отличия вечного лавра
И украшение муз?
Мы не прославили ведь ни сестер Пиерийских пещеры,
Ни из источника муз
Влаг не испили, какие уста изощряют поэтов.
Лиру тебе Аполлон
Дал, что украшена златом, а сестры — звучащие плектры;
И на устах у тебя
Слаще Гиблейского меда само Убежденье бытует.
И Каллиопа себя
Всю на тебя излила; превосходишь ты лебедя песней;
И уступает тебе
Сам Родопейский Орфей со своею простертой кифарой.
Ты вместе с лирой своей
Можешь смягчить и зверей, и дубы непреклонные сдвинуть,
Можешь течение рек
Быстрое остановить, на пленительных струнах играя;
Можешь и скалы склонить.
Пред Меонийцем Гомером так греки в долгу, так, Вергилий,
Мантуя — перед тобой;
Скелтону так своему, и уже признается он в этом,
Бритов обязан предел.
Первый из мира латинян Камен он в Британию вывел,
Первый он здесь научил
Речи и тонкой, и чистой. С таким предводителем, Скелтон,
Англия пусть ничего
Не устрашится — и даже — поспорить с поэтами Рима.
Здравствуй вовек и живи.

ВИЛЬЯМУ КОПУ, УЧЕНЕЙШЕМУ ИЗ ВРАЧЕЙ.
ПОЭМА О СТАРОСТИ

Слава единая ты, о Коп, врачей благородных,
Искусство ль кто рассмотрит,
Или же взор обратит на заботу и верность: в обоих,
Сама, в неправде, зависть
Предпочитая другим, Вильяму почести дарит.
Сдается, убегает
Всякого рода недуг пред талантом твоим. Даже старость,
Болезнь неодолимая,
Что ни унять, ни изгнать никакие не могут лекарства,
Внезапно наступивши,
Соки из тела сосет и силу души истощает
Тройною сотней бедствий,
Вновь отовсюду и вновь накопившейся; все многократно
Она крушит и губит
Благо, что вместе с собою принес подрастающий возраст:
Красу, осанку, прелесть,
Памяти часть у души вместе с разумом, сном и глазами,
И силы, и проворство,
Искру творящую жизни она отнимает и жизни
Питающую влагу.
Жизни уносит дыханье, а с кровью — и самое тело,
Улыбки, шутки, прелесть.
И человека всего у него ж, наконец, похищает,
Но и не только это,—
Только лишь имя пустое и званье ему оставляет;
Такого рода видим
Мы имена, что повсюду на мраморных выбиты плитах.
Так старостью ли это,
Или же медленной смертью скорее назвать подобает?
О рок, к уронам склонный!
Как эти стертые нити грозящей обрушиться жизни
С проворством столь великим
Рады спешить, настигая, как будто на крыльях несутся,
И молодость в расцвете
Злобно увлечь за собой к обрыву стремящейся нитью,
Чтоб раньше, чем довольно
Познаны блага ее, они, беглые, с нами расстались,
И чтобы мы скорее
Поняли ясно, что живы, но вот уж надломлены, c жизнью
Внезапно расстаемся.
А быстроногий олень и ворона болтливая столько
Годов живут, и крепки;
Лишь одному человеку, который семь пятилетий
Едва-едва закончил,
Старость трухлявая рада телесные вымотать силы,
Но и того ей мало;
Люстр и десятый еще не свершило летящее время,—
Она ж разит без страха
Смертных бессмертную часть, порождение самого неба,
И бьет ее надменно,
И не боится напасть на священные струны таланта.
Пусть сохранилась вера
В ум Аристотеля; но, заклинаю, к чему Аристотель,
Когда и так, о горе,
Вновь и вновь подтверждает нам опыт уверенность нашу?
Эразма как недавно
Видел ты этого в самом цветении юности свежей!
А ныне, изменившись,
Старости он ощущать начинает гнетущей уроны
И, став другим, в боренье
Сам не похож на себя, а еще сорок раз не повернут
Вращеньем круга Феба
День рожденья, который в начале зимы предваряет
Ноябрьские календы.
Ныне виски у меня сединою осыпаны редкой
И белым подбородок
Быть начинает, в то время как годы весны миновали;
О жизненном крушенье
Он говорит,— что зима и что хладная старость настала.
Увы, быстротекущей
И торопящейся жизни поистине лучшая доля,
О, склонного к паденью
Века столь краткий расцвет, и искусством невозвратимый,
О юности цветенье,
О сладчайшие годы, о жизни счастливое время,
Тайком вы ускользнули;
В бегстве для чувств недоступном и быстро скользящем паденье
Украдкой отлетели;
Так не торопятся, право, кипящие пеною волны
Покинуть брег зеленый,
Легкие тучки на небе стремительно так не несутся,
Гонимы силой Эвра,
Так в молчаливой ночи сновиденья, бродя, ускользают
Со сном, что отлетает,
После себя ничего, — лишь томленье тоски оставляя
И треволнений тщетных.
Так вот и роза, недавно багрянцем красневшая нежным,
От ветерка стареет.
Так, о несчастный, пока я мальчишкой орешками тешусь,
Пока юнцом пылаю
Страстью к наукам, пока мудрецов постигаю и битвы,
И риторов красоты,
И притягательный образ стихов медоносных, пока я
Сплетаю силлогизмы,
И бестелесные формы пока начертать замышляю,
Пока кручусь прилежный,
Лени не зная, летя за добром от поэта к поэту,
Сродни пчеле Матинской,
Детский учения круг стараясь полезно закончить,
Пока живет желанье
Каждую мелочь познать и не упустить ни единой,
Пока живу любовью.
И пока божье с людским и греков связать и латинян
Стремлюсь я и стараюсь,
Жадный к Познанью пока я порхаю по суше и морю,
Пока еще приятно,
Мило и радостно мне по снежным карабкаться Альпам,
Пока друзей стараюсь
Милых найти, и пока средь ученых приятна известность, —
Тут подползает тайно
Старость, и чувствую я и дивлюсь: начинают внезапно
Все силы истощаться;
И наконец убеждаюсь, что вот для меня и пресеклась
Стезя младого века.
Что же расчетливо так и так скупо мы, люди, вкушаем
Камней драгих усладу,
Пурпура и багреца, а ведь век золотой, что гораздо
Каменьев драгоценней,
Злата любого дороже, любой дороже багрянки, —
По пустякам растрачен;
Жалкими в прах сумасбродно стирается он и сокрыться
Ему дают без пользы?!
К этому также добавь: что могло сохраниться — пропало, —
Захочешь ли на Крассов
Ты уповать иль на Крезов,— ты стал уже Кодром и Иром.
Но век, какой однажды
Выпряден страшной Клото на висящих ее веретенах,
Тот век ни зелья Кирки
Не возродят, ни жезл чудодейственный Майина сына,
Ни фессалийцев злые
Все заклинанья вернуть не сумеют, ни соки Медеи,
Ни если б сам Юпитер
Нектаром даже тебя напитал и амброзии влагой, —
Ведь это пища юных,
Как написал пустомеля — Гомер, а старым — запретна;
Ни если бы росою
Мощной тебя укрепила, сияя, супруга Титона,
Ни если б три и восемь
Раз, как Фаон, перевез ты Вейеру по волнам Хиосским,
Ни если б любые
Травы Хирон сам тебе подарил, что земля производит, —
Ни перстенек, ни зелья
Вместе с могуществом их не задержат летящие годы,
Ни магов заклинанья
Пеньем диковинным реки бурлящие не остановят;
И не достигнуть тем же,
Чтобы стремнины потоков течение вспять повернули,
И звездные Плеяды
Остановились, и Феба недвижно стала квадрига.
О нет, чтоб диво — песни
Это смогли, не надейся, но так же не думай, бесчестный,
Те годы, что ты прожил,
Вспять повернуть для себя иль продлить, что уже миновали.
Заходит солнце, снова
Новое всходит и к нам возвращается, светлое ликом.
Луна, угаснув, снова
В смене является нам и опять убывает в ущербе,
Едва стареет диском;
Ныне, возросши, она улыбается юно и нежно.
К своей приходит снова
Юности год, когда никнет зима с возвращеньем Зефиров,
И после льда и снега
Нам и весну, и цветы, возвратившись, приводит касатка.
Но лишь успело минуть
Наше горячее лето с летящими в пропасть годами, —
Печальная объяла
Тело зима до конца, и уже сединой забелели
Виски, торчащей густо, —
И никакой нет надежды, что будет весна иль вернется.
Да, бедствиям одна лишь
Смерть,— величайшее горе,— последний предел назначает.
А мы, под стать фригийцам,
Поздно беремся за ум и средь этаких дел о потерях
Бездумной жизни плачем,
Жалкие мы, и года, что постыдно растрачены были,
Клянем, пришедши в ужас.
То, что когда-то, увы, нам нравилось слишком, что прежде
Казалось медом сладким,
Горькою желчью потом растравляет самую душу,
И зря себя изводим
Мы, что столь редкое благо уплыло напрасно, тогда как
Его держать бы крепко
Нам подобало, отнюдь не губя ни единую долю.
Теперь же мне, зеваке,
Среди какой чепухи часть какая дарована жизни.
Доднесь, бедняга, вдоволь
Было упущено, проспано вдоволь, и время настало,
Эразм, прогнать сонливость;
Ныне воспрянь ты и всем образумься снова рассудком.
Хотел бы впредь на коней,
На ноги, на руки ты всею силой своей опереться,
Чтобы времен потери,
Прошлых восполнить, уроны безудержно мчащейся жизни
Старанием бессонным,
Можно ведь это пока — пока мы еще у порога
Дней старости печальной,
В новость пока седина и пока исчислима, нечасты
Пока висков седины,
И хоть они и кричат, что уже навсегда миновали
Дни юности цветущей,
Но не о том возвещают, что старость уже наступила,
А сообщают только,
Что издалека, но быстро подходит бесплодная старость.
Такой в ту пору видим
Все мы природу, когда от начального осени хлада
С лугов уже исчезла
Прелесть весенняя их, и глаза у цветов угасают;
Вот-вот, пожалуй, скажешь,
Что не красуются травы и их устрашает вредящей
Зимы Борей и стужа.
Значит пока еще дух у тебя постоянен и крепок,
И все уроны тела
Чуть лишь вредят, ну так что же, — за лучшим последуем в жизни,
Какой бы ни оставлен
Судьбами век мне потом,— все, что жить мне еще остается,
Пусть лишь Христу отдам я,
Жизнь ему всю посвятить до конца подобает, кому мы
Должны все дважды, трижды,
Данную даром вначале, затем возвращенную даром,
Спасенную столь часто,
Часть хоть ему посвятить ту, что хуже у нас и короче.
Теперь прощайте, шутки,
Ложные все наслажденья и смех, и забавы, и игры
Пустые оболыценья.
Мысли отменные все мудрецов благородных, прощайте,
Прощайте, силлогизмы,
Нежные музы, румяна, влекущие души, и бочка,
И цветики, прощайте.
Сердцем единым, уже совершенно, Христу посвященным,
Освободиться надо.
Мне он, единственный, рвеньем,
Каменами сладкими будет,
Почетом, честью, счастьем.
Всем он пребудет один и (как сказано), горе любое
Не тронет Гиппоклида,
Если земная громада и скрепы вот этого тела
Ветшать, старея, станут.
Только бы чистый мой ум, злодеяний не ведая, им лишь
Блистал и процветал бы,
День мой последний пока обновит мое тело, и с телом
Вернет мой ум в былое
Общество, и уж затем для обоих навеки наступит
Весеннее блаженство.
Это сверши непреложно, о жизни творец умолимый
И жизни защититель,
Ты, без кого ничего все моленья людские не могут
И силы гибнут, сникнув.

ЭПИТАФИЯ ПЬЯНОМУ ШУТНИКУ

Да будет, путник, мир,— прочти стихи молча,
Как все священные слова жрецы шепчут,
Чтоб звук не отнял у меня мой сон милый,
Чтоб пробужденной глотке вновь не знать жажды;
Ведь, погребен, храплю, шутник, под сим камнем,
Кто был когда-то славный мист «Эвой» — Вакха,
Кто дважды восемь люстр своих все пил вечно,
Затем глубокий сон глаза мне вдруг обнял, —
Бывает так, коль полон ты благим Вакхом.
И так приятно проведя свои годы,
Один питья и жития конец принял.
Но пусть иной сочтет, что я объят хмелем,
Иль просто сплю и говорю во сне это.
Прощай же, путник, и прошу, ступай молча.

ПОХВАЛА ШЛЕТТШТАДТУ

О благородный Шлеттштадт, кто твои означая пределы,
Первым при счастливых столь знаменьях все основал?
Гений такой у тебя столь благой и столь щедрый откуда?
Звезд при рожденье каких видел мерцание ты?
Пусть ты на вид невелик, не украшен пространной стеною,
Жителей сонмом своих или избытком богатств,
Но среди всех городов, сколько их ни цветет под эгидой
Цесарской, ни одного нет благодатней тебя.
Не говоря уж о том, что вокруг плодородное поле
И что Церера дает ниве обилье твоей,
Что пред собою ты видишь — тут холм в виноградниках, там же —
Рейна могучий поток с легкою рябью на нем.
Выгоды дивны твои, но подобные есть и у многих,
Ты же талантами их и превзошел, и сразил.
Пусть ты один, невелик, но ты стольких на свет производишь
Доблестью славных людей или талантом своим.
Равно ты столько же перлов и светочей в мир изливаешь,
Сколько и многим другим вряд ли дано произвесть.
Столько в науке первейших живет у тебя, сколько вряд ли
Конь тот предательский мог воинов спрятать в себе.
Город какой Вимфелинг и Спигеллий не сделали б славным, Город и Кирхер какой славным бы сделать не мог?
Сапидус твой, что достоин ученых Афин, он откуда?
Шторк, как и твой Фригион, оба откуда, скажи?
Молви, откуда Арнольд, взлелеянный музами, сердцем
Светлый откуда, скажи, Шурер еще Матиас?
Пусть умолчу о других, но Беат тот Ренан не довольно ль
Счастием дарит тебя, двух языков грамотей?
Нет ли какого родства у тебя с безоблачным небом?
И не Паллады ли град дарит величье тебе?
Почва рождает тела, дух же с высей эфира нисходит,
Прочие — члены родят, ты же таланты родишь.
Всякий завидовать стал бы столь явственным выгодам, если
То не считать, что даешь миру ты все — не себе.
Слава одна у тебя, но плоды ее всем достаются
Там, где на свете у нас есть Человеческий род.
Эти Эразм написал, не забывший о гостеприимстве,
Строки тебе, пусть просты,— музы признательной дар.

ПРОЩАНИЕ С БАЗЕЛЕМ

Ныне, Базель, прощай, — другой не отыщется город,
Гостеприимней ко мне бывший так много годин.
Радостей всех я желаю тебе, и еще: чтоб вовеки
Путник Эразма грустней не приближался к тебе.

* * *

Вы мне скажите, зачем опрокинутой чашею небо
Ночи и дни напролет падает наземь дождем?
Вины оплакать свои не хотят земнородные люди, —
Небо за нас потому ныне разверзлось в слезах.

ДИАЛОГ ШКОЛЯРА И КНИГОПРОДАВЦА

ШКОЛЯР
Что нового приносишь? Книгу?

КНИГОПРОДАВЕЦ
Нет.

ШКОЛЯР
Так что ж?

КНИГОПРОДАВЕЦ
Поток золотоносный.

ШКОЛЯР
Да, богата речь; Так говори скорее.

КНИГОПРОДАВЕЦ
Стагирит со мной, И от него не скрылось знанье ни одно. А он его прекрасней для тебя взрастил.

ШКОЛЯР
Ты молвишь правду; это — Амалфеи рог.

КНИГОПРОДАВЕЦ
И в нем плодов обилье, и каких плодов!

ШКОЛЯР
И кто ж богатство это преподносит нам?

КНИГОПРОДАВЕЦ
Его трудолюбивый Бебель нам несет.

ШКОЛЯР
Так он не словоносец — златоносец он?

КНИГОПРОДАВЕЦ
О да, коль нечто злата и камней ценней, — Оно — ничто пред мудростью божественной.